June 20th, 2013

АПОФИГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - ч.1

Оригинал взят у domestic_lynx в АПОФИГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - ч.1
Посмотрела сериал из двух серий – «Апофигей» по когда-то бешено популярной повести Юрия Полякова. Помню, повесть эта была напечатана в «Юности», её ещё успел прочитать мой отец, и очень забавлялся, читая. Даже спрашивал у меня: нет ли ещё чего-нибудь в этом роде – «смесь секса с партийной работой» - так он выразился. А потом отец вскоре умер - мгновенно, от тромба. А потом умер и СССР, тоже мгновенно.

Тогда повесть мне очень понравилась: сочный язык, меткие наблюдения, хотя ничего нового она мне не открыла: на ту пору я, как и большинство людей моего круга, были убеждены, что «коммуняки» себя изжили и вообще всё зло от них. И надо наконец перестать гнобить людей их, коммуняцкими, затеями и наконец всё разрешить – и жизнь сама собой наладится. Вряд ли эта философия заслуживает наименования либерализма = это скорее инфантилизм и обломовщина, к которой наши американские друзья ловко подверстали идеи Вашнгтонского консенсуса. Собственно, в момент публикации повести, в 1989 г., ругать компартию и вешать всех собак на «партократов» было делом самым простым, беспроигрышным и популярным, вроде как о погоде поговорить. Каждый приличный человек был против компартии – а как ещё-то? «За» были только так называемые «красно-коричневые», которые в глазах приличных людей были одиозны и нелепы. Помню, наша соседка по посёлку, где у неё была дача, при получении квартиры в Новокосине очень хотела поселиться в бело-голубом доме, а не в красно-коричневом (там были панели разного цвета, а дома-то совершенно одинаковые). Вот до чего стремились простые граждане к новой жизни! Так что не надо о том, что-де народ был не при чём, он-де советскую власть не свергал, а так, знаете, в сторонке стоял.

Любопытно, что в фильме партократы изображены без того, прежнего, молодого ниспровергательского задора, которым пропитана повесть. Это и понятно: за двадцать лет мы прозрели, что те давние «партократы» построили то, что до сих пор делят и приватизируют, а «партократы» нынешние, которых принято собирательно именовать «чиновниками» - даже и помыслить не могут о том «кипенье великих работ», которое их исторические предшественники так-сяк, по-дурацки, архизатратно, жестоко порою, но всё-таки, как могли, организовывали. Нынешние к подобным задачам даже и не подступаются. Делают вид, что они тут вроде как и не причём, не их это задача: это пускай бизнес занимается, иностранные инвесторы суетятся, а мы – ну, в крайнем случае будем улучшать инвестиционный имидж России.

Так вот о фильме… Меня, собственно, интересует не фильм как таковой. Фильм – хороший, актёры хорошие, что-то есть в нём советское, добротное, психологическое. Хорошо, что коротко – всего две серии, а то ведь и на две недели могли развезти. Но я не о том.

Меня вот какой вопрос интересует. Как так случилось, что ВСЯ интеллигенция, особенно молодая, на момент перестройки стояла на твёрдых антисоветских позициях. Не виляйте, товарищи: не вся-де, не в полной мере, смотря что понимать под антисоветскими позициями. Те, кто помнит те далёкие времена и был тогда во вменяемом возрасте, - сегодня пожилые уже люди, как ни хорохорься, так что уж себе-то не врите на старости лет. А под антисоветскими позициями следует понимать глубочайшее холодное презрение ко всему происходящему, соединённое со спокойным убеждением, что ничего разумного наши начальники придумать не могут. Ни в какой области. Так – «сиськи-масиськи». Именно на этом фоне замечательно действовали все прописи «вашингтонского обкома». То, что в Советском Союзе, - всё дрянь по определению, это ясно. Но должна же быть где-то пускай не обетованная, так хоть образцовая земля! Вот она и была – Запад. «Во всех цивилизованных странах…» - и все почтительно умолкали и не дерзали сомневаться в благотворности перенесения этих дивных достижений на нашу почву. На этой волне реформировали школу, ЖКХ, да много чего реформировали. Такое состояние сознания – не порождение Перестройки; напротив, именно Перестройка и всё, что за нею последовало, было порождено этим состоянием сознания. Оно сформировалось, сколь я понимаю, уже в 70-х годах, в пору классического Застоя, когда (это я лично помню) было такое ощущение, что политическое положение никогда не изменится, потому что это – вроде климата: какой уж Бог дал – такой и есть. Такое состояние сознания выразительно отражено в повести и в фильме. Особенно непримиримо отвращение, которое питает к советской действительности героиня – молодой историк Надя. Заметьте, речь идёт не о ненависти (редко кому удавалось раскачать себя до ненависти), а именно брезгливо-скучливое отвращение.

При этом объективно именно в ту пору, в эпоху Застоя, Советский Союз достиг максимума своей мощи и влияния в мире, и при этом благосостояние народа, вероятно, тоже достигло максимума. Простые люди были безусловно сыты, имели реальную возможность получить бесплатные квартиры, дети были устроены, уровень преступности был относительно невысок: по улицам ходили без опасения, дети гуляли без присмотра. Был знаменитый Дефицит, который объяснялся фиксированными, и при этом политически низкими, ценами, но по более высоким ценам – на рынке – всё можно было купить. У народа было много свободного времени – даже не столько физического, сколько психологического: ни о чём особо заботиться не надо было, все жизненные отправления – ремонт дома, учёба детей – всё это брало на себя государство. Поэтому процветали разные хобби, народ ходил в походы, пел под гитару, много читал. Даже для поездок за грибами профком выделял автобус. Такое, по существу детское, положение сильно способствовало инфантильности сознания: «Дай!» Почему у Машки такая кукла есть, а у меня нету-у-у? Я тоже хочу-у-у-! Почему в Америке получают две тысячи долларов, а я – двести рублей? Я тоже хочу-у-у! Подобное всегда происходит, когда что-то раздаётся бесплатно. Такова человеческая психология, вряд ли что-то тут можно изменить. Я давно заметила на основе личного опыта: если что-то давать людям в качестве подарка (например, помогать родственникам или друзьям), то одариваемый в своей эволюции проходит три этапа. 1) Радостное удивление и благодарность. 2) Привычка: такая у нас традиция, что я получаю ЭТО. ЭТО – моё неотъемлемое право. 3) Затаённая обида: мало дали. Не все (хотя и многие) доходит до третьего этапа, некоторые застревают на втором.

К 70-м годам в Советском Союзе народ массовым порядком перешёл к 3-му этапу вышеописанной эволюции. Люди находились в детском положении: с одной стороны всё базовое, необходимое для жизни им давалось просто как гражданам страны. Так родители дают всё нужное своим детям – не в обмен на что-то, а просто потому что они – их дети. С другой стороны, было очень мало возможностей легально улучшить своё положение. Тоже детское положение! Улучшить положение трудно было не просто в материальном отношении. Невозможна была никакая карьера кроме казённой, государственной. Каждый сидел в своей клеточке и двигался по предусмотренным рельсам. А вот взять, уйти из этой клеточки и создать свою собственную клеточку – нельзя было. Положим, ты работаешь в НИИ, КБ, в школе. Тебя не устраивает то, что там происходит, хочется делать по-другому, попробовать какие-то свои придумки – то, что многим, особенно молодым людям очень хочется. Молодым всегда кажется: всё это устарело, вот я сделаю лучше, умнее, все закачаются. Это естественное свойство молодости. В рыночной экономике это самое рядовое дело. От моей компании за пятнадцать лет существования отделилась масса фирм и фирмёшек наших бывших продавцов, которые решили уйти в автономное плавание, стать хозяевами и наконец показать городу и миру, как надо работать. По правде сказать, никто из них не достиг впечатляющих успехов, но самое наличие такой возможности – благотворно. Пускай ты даже никогда ею не воспользуешься, но она – есть. Так вот в «совке» её не было. Ты не мог уйти, положим, из проектного института и начать проектировать самостоятельно. Или, уйдя из школы, организовать курсы иностранного языка. Только подпольно! Такое положение вызывало ощущение духоты, связанности, крайней несвободы.

Разумеется, люди разные бывают: кому-то такая предусмотренность жизни – огромное благо. Вполне вероятно, большинству полезны и благотворны жизненные рельсы, по которым ты катишься от школы до пенсии. Я несколько раз рассказывала о моей школьной приятельнице Г., которая в двадцать лет знала, как будет развиваться её жизнь в родном НИИ до самой пенсии. Мне её рассказ казался ужасом: жизнь, как коридор в НИИ, где из начала виден конец. Но, скорее всего, нормальному среднему человеку такой строй жизни ужаса не внушает. Вроде как большинство – удовлетворено, но неприятность в том, что те, кого это не удовлетворяло – это дрожжи человечества. Это самые изобретательные, активные, рисковые. Вот их-то духота угнетала.

Продолжу завтра.

АПОФИГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - Ч.2

Оригинал взят у domestic_lynx в АПОФИГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - Ч.2
В те времена не было иной карьеры, кроме казённой. Не было иного жизненного продвижения. Ты обязан был вписаться в некую бюрократически управляемую государственную структуру. Говорю «бюрократически управляемую» не в укор: любая государственная структура управляется бюрократией и бюрократически – на то она и государственная. А там как? «Буду я точно генералом, если капрала переживу». Конечно, чем дальше от Москвы, тем острее был кадровый дефицит, тем быстрее двигались вверх люди. А в Москве и больших городах – сидели десятилетиями на невидных должностях. И не потому, что не могли или не хотели – просто места не было. Такое положение, конечно, раздражало молодых и бойких. Это вроде как ехать по МКАД в полупробке – двигаешься, но раздражающе медленно, и съехать некуда.

Самый надёжный «путь наверх» был через комсомол, а потом партию. Этой дорогой шли обычно люди «из простых». В фильме это герой – Валера Чистяков, парнишка с заводской окраины. Дети продвинутой публики этот путь презирали. Они могли себе позволить презрение: у них была своя игра. Они продвигались благодаря родительским связям. Желанным местом работы для таких были кафедры вузов, академические (в меньшей степени отраслевые) НИИ, разного рода комитеты борьбы за то и это (за мир, например), престижные редакции. Ну и вне конкуренции – посольства и торгпредства. Но это уж совсем для сливочных сливок. А если ты не сливки, а так – шестипроцентное молоко – сиди на кафедре и не рыпайся. Окружение интеллигентное, работа до полдня, спроса никакого – грех жаловаться. Это не сравнишь с заводом или совхозом, где надо выполнять план, отвечать за работяг, вообще как-то перелопачивать косную материю. Потому ни на заводах, ни в совхозах, ни в проектных институтах, где делалось что-то реальное, отпрысков «хороших семей» не было. Всё, разумеется, зависит от уровня продвинутости: сын директора проектного института обычно в папином институте и оказывался. Но истинно продвинутые попадали в два места: в непринуждённую и ни к чему не обязывающую науку и в заграницу. Особо продвинутые совмещали то и другое: выезжали на научные стажировки, заведовали научными и культурными связями с кем-то там...

Парадоксальным образом эти граждане, ведущие жизнь занятно-непринуждённую, презирали советские порядки гораздо более работяг и инженеров-производственников. Почему? Ну, отчасти по причине праздности, оторванности от практики жизни они были восприимчивы к утопиям – будь то утопия социализма с человеческим лицом, сахаровская утопия, классический западнизм или иная какая придумка. Они были дети, которые узнали, что где-то у кого-то конфеты слаще и игрушки занятнее: некоторые из них бывали на Западе, да все почти бывали. В общем, «мало дали».

В «Апофигее» таким типом является героиня Надя. Она, конечно, не ахти какая «сливка»: отец её всего-навсего корешит с ректором, благодаря чему она и попадает в аспирантуру на кафедру. (Это сегодня молодёжи непонятно: а что там хорошего-то? Сегодня кафедра – это место честной бедности. Но тогда это было очень желанное и прилично оплачиваемая работа.) Надя вышучивает и брезгливо высмеивает буквально все советские установления, прошлые (историк же) и настоящие, которые попадаются на её пути. Даже слову «товарищ» умеет придать издевательскую коннотацию. Вроде как это слово из лексикона замшелых коммуняцких придурков: это они «товарищи», а мы… кстати, кто МЫ? Господа что ли? Над этим никто особо не задумывался: мы – это мы, образованные, всё понимающие, читавшие из-под полы Бердяева и даже слегка умеющие по-английски общечеловеки. Всё, всё вызывает брезгливое раздражение этой публики: и дурацкая манера посылать интеллектуалов на картошку, и сокрытие от народа его истинной истории, и вообще всё. Стиль такой был – некая ни на что специально не направленная диффузная брезгливость. Брезгливость как стиль. Этот стиль был подхвачен современными «креативными». Сегодня опознавательными позывными этой публики является слово «быдло» и «воняет».

Собственно, конфликт героев «Апофигея», который привёл к их разрыву, и коренился в том, что он делал «коммуняцкую» карьеру, а она это всё презирала. Социологически здесь всё точно: он, из простых, именно и должен делать «коммуняцкую» карьеру, потому что иная ему была недоступна, а она, продвинутая интеллигентка, должна её презирать. Так именно и было. Помню, у меня был приятель, делавший комсомольско-партийную карьеру. Так моя подруга, помню, готова была перестать со мной дружить, если я не прекращу якшаться с этим партийным уродом. То была, так сказать, Надя в жизни. Подруга была из слегка продвинутых (отец работал по линии внешней торговли), а партийный карьерист, - из города Коврова Владимирской области, пробивший себе дорогу в МГУ и стремившийся зацепиться в столице. Такой был расклад.

Но не только лишь инфантильность одних и невозможность продвижения других приводили к половодью антисоветизма. Большую роль тут сыграла бюрократическая пыльная скука всего жизненного обихода. Минимальное новшество встречалось с крайнем подозрением: не потрясёт ли основы? Народное присловье: «Тебе что, больше всех надо?» - было эпиграфом эпохи. И опять-таки, повторюсь, это болезненно ощущалось отнюдь не всеми, а именно теми, кому «больше всех надо». Помню, в эпоху моей недолгой службы во Внешторге, я пыталась вносить какие-то микроскопические предложения по копеечному изменения порядка работы – так это встречалось так, словно я намереваюсь, как минимум, отменить госмонополию внешней торговли и взорвать высотку на Смоленской площади (в те времена половина этого здания принадлежалаи МИДу, а половина – левая – Внешторгу). Систему буквально выпихивала наиболее активных кого в фарцовщики, кого в диссиденты, кого в самиздат. А ведь многим достаточно было дать какую-то возможность хоть чуть-чуть реализовать себя в работе – и они были бы счастливы и преданы «партии и правительству». Но для этого кто-то наверху должен был об этом задуматься или хотя бы осознать явление. А этого «кого-то» - не случилось. Кто должен был сообщить о проблеме наверх? В самом деле, кто? Социологи? Внедрённые агенты КГБ? Писатели и публицисты? Кто? Не последнюю роль, конечно, сыграло и то, что наверху сидели в значительном числе старые, усталые люди. А в старости редкие люди сохраняют живость ума («чувство нового» на партийном языке).
К тому же люди эти, прошедшие войну, голод, разруху, т.е. трудности истинные и неоспоримые, плохо понимают, как это можно из-за пустяков возненавидеть свою родину и её общественный строй. Здесь был огромный поколенческий разрыв: на смену голодавшим и холодавшим пришли те, кто истинных трудностей не знал. И эти, новые, не ценили базовые советские блага, они для них стали чем-то очевидным, нулём отсчёта. Ценить их начали только тогда, когда безвозвратно потеряли. « Не думая выйти в поэты,
В сарае,
Большом, как корабль,
Для школьной своей стенгазеты
Писала стихи —
Про Октябрь.
Я полной изведала мерой
Нужды и сиротства напасть,
Надеждой,
Любовью
И верой
Была мне Советская власть.
Светило лицо Ильичево
Сквозь сизый сырой полумрак.
И рдел на груди кумачово
Мой галстук —
Октябрьский мой флаг!” Это стихотворение советской поэтессы Людмилы Татьяничевой хорошо выражает психологию поколения отцов. Эти были преданы советской власти, потому что знали нужду, войну, голод. Поколение детей – молодёжи 70-х, героев Полякова, ничего такого не знали, а потому скромные блага советской жизни – не ценили. Человек не может бесконечно радоваться, что он, глади ж ты! – сыт. И имеет крышу над головой. Чтобы этому радоваться, надо либо помнить, каково оно, когда этого нет, или жить под постоянной и реальной угрозой этого лишиться. Ни того, ни другого, в поколении 70-х не было. Ну и не ценили. Сравнивали свою жизнь с киношной американской или французской. И сравнение вызывало раздражение: мало дали!
Много чего было раздражающего. Замшелая тупость жизни проявлялась во всём – от пустяков до важного. «Русь не шелохнется, Русь как убитая» - вот такое впечатление было. Не допускалось никакой дискуссии ни по какому вопросу. Даже при Сталине были дискуссии – по вопросам политэкономии социализма, по языкознанию. К.Симонов пишет в своих воспоминаниях, что при Сталине была специально возобновлена «Литературная газета», чтобы дать некую отдушину интеллигенции: там можно было публиковать более спорные материалы, чем, положим, в «Правде». Возможно, эти спорные материалы должны были и политическому руководству дать более объёмное представление о реальных проблемах страны, о настроениях интеллигенции. В 70-х годах воцарился совершеннейший штиль. Как бывает перед грозой – которая и разразилась. Но это чуть попозже, а пока все занимались своими личными мелкими делишками, а начальство старалось на всякий случай побольше запретить. Чего только не запрещали! Помню, устраивали облавы на тех, кто занимался йогой! Это мне рассказывал мой однокурсник – большой энтузиаст нетрадиционных методов оздоровления.
А вот из личного опыта. Уже в Перестройку (в 1994-5 г.г.) привелось мне перевести с португальского по заказу издательства «Молодая гвардия» роман африканского писателя про партизанскую борьбу в джунглях Анголы (занятный, между прочим). Так вот там командир партизанского отряда сомневается в перспективах социализма – в Анголе и вообще в мире. Так этот мой перевод отсылали в ЦК: можно ли эдакую ересь печатать? Но, вероятно, ввиду начавшейся Перестройки рассуждения африканского партизана были сочтены допустимыми. Кстати, вспомнилось, казалось, прочно забытое. Я к этой книжке написала предисловие, которое внутри себя рассматривала как пародию на то, как это написал БЫ тупой, замшелый, коммуняцкий, совковый критик. Предисловие было одобрено и напечатано; вряд ли кто заметил мой тайный умысел, которым я по-дурацки гордилась. Ровно так же поступает и Надя, сочинившая за молодого партийца Валерия рецензию на «Малую Землю» Брежнева: она тоже пишет тайную пародию.
Вообще, во всей атмосфере жизни была разлита неистребимая серая тупость. Ни свежей мысли не витало в воздухе, ни какой-то интересной информации, хотя бы занятного поворота сюжета – ничего. Какая-то сплошная, совершенно не питательная жвачка. Любой журнал с любой мало-мальски занятной статейкой расхватывался и зачитывался до дыр. Помню, в те времена газета «Труд» напечатала несколько материалов о пришельцах из космоса. Эти номера было просто не достать! (Именно поэтому я этих статей не читала). Народ передавал их из рук в руки, словно партизанскую листовку. Именно тогда от скуки пошла мода на всякое мракобесие: лишь бы не нудно-серый официоз. Отсюда понятно и совершенно не удивительно, что перестроечные разоблачения, которые полились через несколько лет, шли на ура, прочитывались с непропорциональным восторгом. Верили любой муре – просто потому, что это было что-то имеющее вкус, что-то остренькое, перченое. Людям необходим перчик, от преснятины (физической и духовный) человек утомляется, стареет душевно. Недаром, люди часто бросают добродетельных, но скучных супругов ради пустейших личностей, но – с перчиком.
Руководство страны этой потребности не осознавало совершенно. У него просто не было мыслительных категорий, чтобы это осознать. И людей не было. Партия занималась хозяйственными вопросами, обороной, международными отношениями – чем угодно, кроме … чего? ЭТО даже и назвать-то трудно: ну, скажем, кроме вопросов социально-психологического благополучия. Никто об этом даже не думал. Просто не было людей, способных вот так взять и задуматься. Был в ЦК отдел агитации и пропаганды (так он, кажется, назывался), но он, сколь я понимаю, заведовал трансляцией в массы опостылевшей жвачки, а то, о чём я говорю, даже и не замечал. Мог бы, наверное, найтись какой-то широко мыслящий, и прозорливый, и одновременно наделённый властью деятель, который бы обратил внимание на это потенциально опасное явление и придумал бы, как исправить положение. Но среди партийной верхушки таких не было. И вполне возможно, и не могло быть. Это были скорее хозяйственники, чем идеологи. Да и вообще среди них не было идеологов по свойству мышления. Мир идей хозяйственнику кажется ерундой, «философией», т.е. пустым и праздным пустяком. Соционика делит людей на так называемых «интуитов» – людей, живущих в мире идей, и «сенсориков» – живущих в мире вещей. Это очень важное разделение. Хозяйственный организатор должен быть и есть – сенсорик, а для идеологии потребен интуит. Тов. Брежнев даже в лучшие свои времена был никуда не годным идеологом, не плохим – просто никаким. Кстати, мне тут попалась небольшая книжечка Егора Лигачёва про распад СССР. Боже, какая убогая по мысли серая мура! Не то, что неправильная – серая! Так и повеяло молодостью, Застоем. А ведь он считался чуть не партийным интеллектуалом!
Нет, не зря тов. Сталин хотел вытеснить партию с хозяйственной работы и развернуть её в сторону вопросов идеологии, разработки доктрины – то, что тогда называлось «теоретической работой партии». Вроде он двигался в этом направлении, но – не успел, а при Хрущёве партия полностью погрузилась в хозяйственную работу, сколь я понимаю.
Постараюсь завтра продолжить. Хочу рассказать, к каким мыслям о разложении советской жизни привёл меня опыт работы с моими продавцами.